Каждое лето для меня пахло железной дорогой, угольным дымом и предвкушением чуда. Пять тысяч километров пути, почти пять суток стука колёс, бесконечные полустанки с деревянными домами, банями и огородами — всё это было лишь прелюдией к главному. Там, в конце этого долгого маршрута, ждала бабушка, её тёплый дом, парное молоко и корова по кличке Красотка. Я родился в конце января 1966 года, слабеньким мальчишкой, и всё моё детство прошло в холодном бараке, где мы жили вдвоём с мамой. Поэтому летние поездки в деревню были для меня не просто отпуском, а настоящим спасением.
Иллюстрация передаёт ту самую атмосферу деревенского тепла, которая встречала меня каждый раз после долгой дороги.
1. Мама, завод и сибирский характер
Моя мама, Анастасия, была человеком невероятной силы духа. Она одна растила меня, работала крановщицей на железобетонном заводе и никогда не жаловалась. Директор завода, человек по фамилии Муха, знал о нашей ситуации и всегда давал маме отпуск именно летом. Но дело было не только в доброте — мама действительно заслуживала этот отпуск. Она начинала строить этот огромный завод вместе с другими рабочими, когда в цехах ещё не было оконных рам, стоял страшный холод, а производство уже работало на полную мощность. Машины увозили железобетонные панели на строительство Братска, Усть-Илимска, Железногорска — городов, которые вырастали посреди сибирской тайги.
Мама управляла краном не только в цеху, но и на улице, где высоченные конструкции раскачивались под порывами ледяного ветра. Она лезла на высоту смело и уверенно, и казалось, что ничего на свете не боится. Но Сибирь есть Сибирь — простуда настигала её регулярно. Толстая роба не спасала, хотя мама всегда поддевала тёплое. Она не позволяла себе слабости: «Сын и так часто болеет, ещё и я улягусь». Больничные давали сразу, можно было отсидеться дома, но характер у мамы был другой. Крепкие деревенские корни — это не пустые слова, а самая настоящая порода. Вернётся она домой на служебном автобусе, запарит ветки малины, добавит мёду, а то и рюмку водки примет. Боевая женщина! Натопит печку, нажарит котлет, а наутро — как огурчик свежая. И снова в бой, и снова этот свежий огурчик по имени Настя выполняет сложные производственные задания.
2. Праздничная награда и семейные трудности
На октябрьские праздники директор лично приходил в цех и раздавал рабочим по «красненькой» — десять рублей с изображением Владимира Ильича Ленина. Однажды, подойдя к маме, он вручил ей не только деньги, но и значок ударника коммунистического труда. Мама покраснела от смущения, а директор сказал: «Настя! Ты чего? Не робей. Кому же, как не тебе, вручать-то!» Это был момент заслуженного признания, который я запомнил на всю жизнь.
Но не всё в нашей жизни было гладко. Мой отец сильно пил и поднимал руку на маму. Дед Василий, отец отца, чтобы не портить нам жизнь, увёз его в Бурятию. Так мы остались вдвоём — мама и я. Холодный барак, постоянная топка печи, которая затухала только на время сна, частые болезни — всё это было нашей реальностью. Но наступало долгожданное лето, и вот она, железная дорога, уносящая нас за пять тысяч километров от всех проблем.
3. Путешествие в сказку
Поезд был отдельным миром. На остановках продавали горячую картошку, малосольные огурчики с укропом. По вагону носили и первое, и второе, и, конечно, чай. Мама водила меня в вагон-ресторан и покупала всё, что я хотел. А чего не покупать, если человек работает в городе комсомольской стройки Братске! Город-то молодой, а уже легендарный. И хотя мы пока жили в холодном бараке, вокруг было столько хороших и добрых людей, что мне казалось, будто я живу в сказке под названием «Чудо Братска».
Дорога занимала несколько дней с пересадками: сначала до Москвы, потом другой поезд до Горького, затем автобус до Арзамаса, потом до районного центра Ардатов. До села Леметь, где жила бабушка, оставалось пять километров, и автобусы туда не ходили. Но попутки всегда останавливались, и шофёры охотно подвозили маму с сыном. Отпуск в Сибири давали большой, и мама, работавшая до переезда почтальоном на селе, сама удивлялась: «Надо же!» В Сибирь она уехала вслед за братом, и эта земля стала для неё второй родиной.
4. Бабушкин дом и деревенский язык
После нескольких недель деревенской жизни я становился румяным и заметно поправлялся. Бабушка Таня, глядя на меня, обычно причитала: «Ой! Какой чахленький приехал. Настя! Вы пошто робёнка не кормите? Гляико, как исхудал. Ну подхои, сынок, испей молоцка парного». И подавала мне глиняный горшок с тёплым, невероятно вкусным молоком. Эти горшки делали в соседней деревне, а в их деревне плели лапти — так раньше люди обменивались товарами. Лапти давно сносили, а вот горшки остались, и в каждом доме ими вовсю пользовались.
Мне приходилось учить другой, деревенский язык. Бабушка наворачивала на буквы «Ц» и «О» там, где, казалось бы, надо говорить другие буквы. «Гляико» вместо «гляди», «молоцко» вместо «молочко» — я привыкал к этому постепенно и, приезжая уже который раз, знал два языка: один городской, другой деревенский. Мама, боевая женщина, смело отвечала бабушке: «Да всё в Братске есть! Молоко, котлеты, пельмени, голубцы, консервы из кита, виноград, арбузы. У нас даже завод по производству лимонада есть. Ведь в Сибири тоже деревни есть, мама, а значит, и молоко имеется. Бараки холодные, вот и простывает Серёжка. Ничего, мама. Город сильно строится, получим квартиру, как в раю будем жить. А пока вот так, никто лёгкой жизни не обещал. Ты только не волнуйся. Братск и вправду бурлит, толк будет. Знаешь, сколько людей из всей страны к нам приезжает? И для всех есть работа, понимаешь, для всех! И деньги большие платят».
5. Ночные разговоры с коровой
Туалет у бабушки был во дворе. Что такое деревенский двор? Тут и корова с телёнком, овцы, свиньи, куры. Я нажимал на кнопку выключателя в избе — такие были включатели — и выходил во двор. Лампочка горела тускло, но всё вокруг было хорошо видно. Я подолгу смотрел на корову по кличке Красотка. Всегда, когда я ходил ночью во двор, корова не спала, а смотрела своими добрыми глазами и всё время жевала жвачку. «И почему корова не спит ночью? — думал я, городской мальчик. — Когда же спит корова?»
Утром бабушка доставала из русской печи чугунок с духмяной пшённой кашей. На каше аппетитная корочка, цветом похожая на солнышко, и каша — вкусная. А бабушка хитрая, думал я. Она не только кашу варит в чугунке, она сверху ещё яички кладёт, вот и получается, что и каша, и яички сразу готовы. Я спросил бабушку, но назвал её не бабушкой, а, заменяя одну букву, «баушкой», потому что уже ведал деревенский язык: «Баушка! Я ночью на двор ходил, а корова Красотка не спала. А почему корова не спит? Когда же спит корова? Может, она вообще не спит? А глазки у неё добрые такие».
Бабушка улыбнулась, села на лавку, положила натруженные руки на фартук, который был в саже — все чугуны в русской печи чёрные — и чинно начала рассказывать: «Глазки, баешь. Глазищи целые. Гляит своими огромными глазишами, индо спасу нет, вроде не корова она, а человек, большушай токо». Потом замолчала, забыв вопрос, но я напомнил. Бабушка продолжила: «Пошто же не спит. Спит, поди, без сна нельзя животине. Но и взаправду, Серенький, я ведь тоже ночью на двор хожу, и тоже гляжу, что корова наша не спит вовсе. Баю ей, сердешной, поспи маненько, молоцка нам надобно, вон и внук из Братска приехал. Подлецить его, щупленького, надо. Гляит, ницаго не понимат. А глаза добрые. А может и понимат, сказать-то не может. Другие коровы, бывает, и ноцью мыцат, а наша молцит, молодец, умная. Молоцка, помене, цем другие даёт, а наше вкуснее молоцко. Нам хватит, для себя держим. У других отведала молоцко, нет, наше лучше. Но другим так не баю, обидятся ишшо, и ты не говори, что наше вкуснее, а то скажут, что хвасташься, а таких не любят».
6. Сказки зимними вечерами
Я рассказал бабушке, что, когда возвращаюсь в Братск, говорю друзьям Эдику и Вадику, что у меня есть бабушка «ц» и бабушка «о», а они не понимают. Баба Таня снова улыбнулась: «Камедный ты, Сергей, знамо дело, страна наша огромна, все по-разному бают. А в нашу деревню святой Серафим Саровский прихоил». Кто такой был Серафим Саровский, я тогда совсем не знал, но знал другое: зимой дети со всей деревни собирались в бабушкиной избе, и она рассказывала им сказки и угощала пирогами. Был один мальчик Ваня, который говорил, что сказки ему не запоминаются, а вот пироги бабушки Тани он очень любит.
Теперь, вспоминая всё это, я понимаю, что те летние поездки были не просто каникулами. Это была школа жизни, где я учился понимать разные языки, разные судьбы и разную любовь — любовь мамы, которая работала на холодном ветру, любовь бабушки, которая поила меня парным молоком из глиняного горшка, и даже молчаливую любовь коровы Красотки, которая не спала по ночам и смотрела на меня своими огромными добрыми глазами.