Морякам во все времена было свойственно искать способы развеять однообразие длинных переходов. Когда до появления первых персональных компьютеров оставалось ещё лет двадцать, а рейс растягивался на две-три недели, арсенал развлечений оказывался до обидного скромным. Домино, шахматные баталии, киносеансы строго по расписанию — в семнадцать ноль-ноль и в двадцать один ноль-ноль. На кинопроектор «Украина-2» экипаж смотрел едва ли не с религиозным трепетом: выйдет из строя — и прощай, возможность в очередной раз пересмотреть «Ленина в Польше» или «Ленина в восемнадцатом году». Существовал, конечно, целый перечень допущенных к показу фильмов, где помимо обязательной ленинианы встречались сюжеты про трудовые подвиги доярок и даже комедии. Но людям всегда хочется чего-то сверх положенного — и хлеба, и зрелищ.
Вот на таком фоне и разворачивалась история, о которой мне в своё время рассказал человек, заслуживающий полного доверия. Речь пойдёт о водолее «Сигулда», возвращавшемся из Центрально-Восточной Атлантики после пяти месяцев снабжения промысловых судов пресной водой. Своё небольшое судно команда с гордостью именовала танкером, хотя за глаза его чаще называли просто «чап-чап». Попасть в экипаж можно было, по большому счёту, случайно — комплектацией занимался Отдел по работе с моряками загранплавания, который в народе переиначили в Отдел по борьбе с моряками загранплавания. И, надо сказать, оснований для такого прозвища хватало: скольким хорошим специалистам эта структура переломала судьбы, не счесть.
1. Скука как двигатель сюжета
После удачной стоянки на Канарах «Сигулда» неспешно двигалась в сторону Риги своим парадным восьмиузловым ходом. Запасы бренди «Фабулос» и спирта, приобретённого в аптеках Лас-Пальмаса, иссякли буквально за несколько дней, и на судно опустилась та самая вязкая скука, которая порой толкает людей на самые неожиданные поступки. Формально бездельничать было некогда: экипаж готовился к комплексной проверке, красили палубу и машинное отделение, отрабатывали все виды судовых тревог, командный состав корпел над рейсовыми отчётами. Но всё это была рутина, а беспокойным морским душам требовалось нечто большее.
И тут стоит вспомнить про техническую новинку, которая как раз появилась на судне перед рейсом. Речь о переносной радиостанции «Причал» — настоящем чуде портативной радиоэлектроники конца семидесятых. Агрегат весил не меньше двух килограммов, носился на плечевом ремешке и обеспечивал связь на расстоянии порой до пяти морских миль. По нынешним меркам — почти музейный экспонат, ведь современные «воки-токи» тянут граммов на двести, но тогда это было достижение, которым гордились. Начальник радиостанции берёг «Причал» как зеницу ока и не выдавал его никому даже под угрозой немедленной гибели.
2. Докторша с непростым характером
Была на водолее и судовой врач — дама лет тридцати. Назовём её Светой, хотя имя в данном случае не так уж важно. Сама я на том судне не присутствовала, поэтому судить о её интеллектуальных способностях или внешних данных не берусь, но рассказчик, поведавший мне эту историю, до сих пор не давал поводов усомниться в своей честности. Судя по всему, характер у докторши был, мягко говоря, непростой. Что-то у неё с кем-то не сложилось — то ли мнениями не сошлись, то ли чего-то не поделили. Есть все основания полагать, что именно вздорный нрав и сослужил ей в итоге плохую службу. Впрочем, не будем забегать вперёд.
Как только «Сигулда» благополучно миновала Бискайский залив, докторшу срочно вызвали на ходовой мостик — мол, с берега требуют её на связь. Она примчалась незамедлительно, и вахтенный штурман протянул ей трубку УКВ-радиостанции, сообщив, что какой-то неизвестный товарищ настойчиво требует судового врача. Света, разумеется, встревожилась и принялась выяснять, кто именно хочет с ней говорить. Дальше начался настоящий радиоспектакль.
Докторша кричала в трубку все положенные и неположенные слова: «Алё, приём, на связь!» — и прочую белиберду, категорически запрещённую правилами радиообмена. На том конце провода представились главным эпидемиологом города Риги. Света, не узнав по голосу собственного начальника, принялась выяснять его фамилию, имя и отчество, чем вызвала справедливое, казалось бы, негодование собеседника. Ей популярно объяснили, что не знать хотя бы по фамилиям своих руководителей — это исключительно плохой пример для экипажа. Докторша клятвенно пообещала исправиться сразу после прихода в порт и выучить фамилии всех вышестоящих начальников.
3. Ящур, ящеры и недопонимание
Затем голос в приёмнике смягчился и приобрёл почти отеческие интонации. Свете сообщили, что в Риге и окрестностях сложилась тяжёлая эпидемиологическая ситуация: в одном из колхозов Рижского района у нескольких коров обнаружили ящур. Вот тут и произошёл тот самый комический сбой, который превратил обычный розыгрыш в легенду. Докторша, очевидно, не расслышала или не поняла термина и переспросила: «Ну и что, они теперь летают?» На том конце провода искренне удивились: «Кто летает? Коровы, что ли?» Света, окончательно запутавшись, попыталась выкрутиться: «Ой, нет, что вы! Конечно же не коровы, а наоборот — ящеры летают?»
Трудно сказать, чего в этой сцене было больше — растерянности или невежества, но эффект получился ошеломляющий. «Эпидемиолог» возмутился до звона в динамике: мол, мы тут все в мыле дезинфекцией занимаемся, а вам шуточки шутить? Докторша принялась извиняться, уверяя, что просто не расслышала, и что она прекрасно знает: коровы не летают. Но вопрос про ящеров так и повис в эфире. В итоге ей приказали провести на судне полную профилактику и подготовиться к приходу в порт, пообещав личную встречу на причале. На этом связь оборвалась.
Докторша ещё долго стояла, уставившись на радиостанцию, и беззвучно шевелила губами. А в радиорубке в это время несколько балбесов покатывались со смеху, отключая тот самый «Причал». Именно они и разыграли весь этот спектакль, выдавая себя за главного эпидемиолога. Несчастная Света, так и не понявшая сути разговора, обратилась к вахтенному штурману: «Серёжа, я так ничего и не поняла. Связь очень плохая. Какие ящеры?» На что получила ответ: «Светик, да не ящеры, а ящур в Риге! Готовься по полной схеме».
4. Три дня с ножовкой наперевес
Докторша убежала с мостика и заперлась в каюте. Через час она уже стояла перед боцманом с требованием выдать ей четыре мешка опилок. Боцман, разумеется, отказал: у него и одного-то мешка не было в свободном доступе — тот хранился под особым контролем старпома на случай разлива топлива. Тогда Света потребовала дать матросам задание напилить опилок. Но и тут её ждал отказ: палуба не крашена, каждый человек на счету, впереди комплексная проверка. В итоге стороны пришли к своеобразному консенсусу: боцман выдал докторше несколько пар рукавиц, ножовку и пять досок.
И Света принялась за работу. Она пилила с восьми утра до пяти вечера, ладони превратились в кровавые мозоли, перчатки изорвались в хлам, а она всё пилила и пилила целых три дня. Самое поразительное — за всё это время не нашлось ни одного человека, который сказал бы ей, что происходящее было розыгрышем. Тут можно строить разные предположения. Либо экипаж подбирался Отделом по борьбе с моряками с особой тщательностью, либо Света за полгода рейса достала всех настолько, что желающих раскрыть ей правду просто не нашлось. Скорее всего, оба фактора сыграли свою роль.
5. Триумфальная встреча комиссии
По давним правилам, сразу после окончания швартовки и ухода лоцмана на борт поднимаются представители властей: карантинная служба, пограничники, таможенники. Несколько часов они методично «трясут» судно и экипаж, выискивая что-нибудь запретное к ввозу в нерушимый Союз. Не стал исключением и этот случай. Как только на причал подали сходню, комиссия заторопилась на борт, но была остановлена истошным воплем докторши.
«Куда! Стоять! Никому не двигаться!» — этот крик заставил замереть даже самого нетерпеливого пограничника. Света с грохотом водрузила на причал собственноручно сколоченный ящик с мокрыми прохлорированными опилками и принялась командовать: «Тщательно вытирайте обувь и проходите на судно! Вот тут на входе тазик — мойте руки!» Комиссия и экипаж смотрели на неё во все глаза. Впрочем, у проверяющих глаза были заметно шире.
Потом докторша долго и вдохновенно объясняла береговым людям, как стыдно не знать эпидемиологическую обстановку в собственном регионе. Она-то, человек с моря, и то в курсе, что в Рижском районе ящур косит коров стадами и выпасами. А уж карантинному инспектору, по её мнению, вообще полагался позор и всемедицинское гиппократово презрение. Что именно думали в тот момент члены комиссии, история умалчивает, но выражение их лиц, вероятно, стоило увидеть.
Завершилась эта история вполне предсказуемо: никто и никогда больше не встречал Свету на судах нашей конторы. Морская молва разнесла историю о «летающих ящерах» и трёхдневной ручной распилке досок по всему пароходству, превратив её в одну из тех баек, которые рассказывают в кают-компаниях долгими вечерами. И хотя с годами детали могли обрасти вымыслом, суть осталась неизменной: скука на переходе — страшная сила, а незнание элементарной терминологии в сочетании с неуживчивым характером способно превратить обычный розыгрыш в настоящее испытание на прочность.