В то утро я даже не подозревал, насколько сильно перевернется моя жизнь после стука в дверь. На пороге стоял сосед Генка Кутин, и в руках у него поблескивала баночка свежего меда. От такого гостя отказываться не принято, поэтому я тут же бросился ставить чайник. Беседы с Генкой всегда выходят обстоятельными и неожиданными — он обладает редким талантом знать всё наперед, особенно когда дело касается новостей, до которых мне самому как до луны.
Мы устроились за моим столом у окна, откуда открывается вид на старую черемуху и непросыхающую лужу прямо посреди дороги. В этой самой луже с раннего утра блаженствовала свинья бабы Прыси. Удивительное создание: уже второй раз за год супоросная, а ведет себя так, будто нашла рецепт вечной молодости. Чуть свет выходит со двора, поддевает пятаком калитку, щиплет травку с росой, а потом заваливается в теплую грязь и спит почти до обеда. Проснется, опять пожует зелени — и снова в лужу. Вот уж действительно образец здоровой деревенской жизни. Пару раз в год к ней наведывается местный племенник, и после каждого такого визита баба Прыся пересчитывает будущую прибыль. Меньше двенадцати поросят эта хрюшка никогда не приносила, а нынешней весной осчастливила хозяйку четырнадцатью. Их любовь обернулась для старушки семьюдесятью тысячами рублей чистого дохода.
За разговором мы уговорили по две кружки чая, заваренного на брусничном листе. Пили вприкуску с пирогами Марии Антоновны — теми самыми, из воздушного теста, где внутри молотая черемуха с сахаром и пареная калина. Сладость неописуемая, словами не передать, только пробовать. Мед у Генки отменный, он держит с десяток пчелосемей и знает в этом толк. От теплого солнышка, ласкавшего нас через оконное стекло, и от горячего чая сосед мой раскраснелся, щеки порозовели, будто у девки на выданье. Господь не обделил мужика здоровьем. Не то что я — вечно желтый, похожий на сушеный огурец. А ведь мы ровесники, но у Генки ни единой морщинки.
В какой-то момент он встрепенулся, вспомнив, что пришел не просто так. Оказалось, к моему двоюродному брату Святославу Викторовичу, председателю городской Думы, едут гости из Москвы — целые сенаторы из Совета Федерации. Приедут они, чтобы оценить работу Зеленоморского горсовета по информированию населения. По словам Генки, брат мой даже записал в Устав отдельной строкой свою жизненную цель: «Всё для народа». И чтобы не терять времени даром, депутаты тем же голосованием утвердили себе новую зарплату, подняв ее всего-то в два раза. Себе и помощникам, включая Иришку — четвертую жену Васьки Шишкина, которой теперь повезло стать первым помощником и подсказчиком Святослава Викторовича.
Слушая все это, я чувствовал, как голова идет кругом от радости за брата. Вот она, депутатская мудрость и забота о простых людях. Не сдержав эмоций, я снова замочил щеки слезами, кивнул Генке подождать и помчался на почту. На последние деньги отбил телеграмму: «Молим бога ваше здоровье. Народ и партия едины. Всегда с вами. Брат ваш, Анатолий, баба Прыся, Петр и Мария Чуркины и вся Татьяновка. Мы вас поддержим». Там же, на почте, продавали значок «Единая Россия — партия победителей». Я сразу прицепил его на грудь, аккурат между прошлогодней и нынешней заплаткой на рубашке. Смотрится внушительно. Не в моем характере оставаться в стороне, когда родной брат делает карьеру.
Вернувшись, я все-таки поинтересовался у соседа, каким боком меня привязывают к этим высоким гостям. Генка осадил мое нетерпение и продолжил раскладывать ситуацию. Оказывается, работа в Совете Федерации — это сплошная надсада. Сенаторы ночами не спят, через свои руки просеивают весь годовой бюджет России. От духоты кабинетов и запредельных нагрузок недолго и инфаркт схватить. Поэтому мужикам захотелось расслабиться, и они попросили Святослава Викторовича организовать отдых на берегу какой-нибудь сибирской речки. С ухой, местными деликатесами, народными песнями и обязательно с голосистыми, веселыми девками.
Тут до меня наконец дошло, что к чему. Я сразу оживился и начал рассуждать о рецепте правильной ухи: карп или карась дают навар и запах, а весь вкус и калорийность — от щуки. Укропчика туда мелко порезанного, свежего лучка, чеснока толченого самую малость в казан пустить. Я и сварить могу, опыт имеется. Генка радостно подхватил мою мысль и выложил весь план, который уже расписала Иришка. Из Зеленоморска привезут шесть певичек, официанты из красноярского ресторана разнесут гостям уху, вяленую маралятину, строганину из мороженого чира, шашлыки из косули, икру стерляди, омуля на сметане в русской печи томленого, котлеты из сала, налима и корня лопуха с соленой черемшой. И всё это под водочку московского завода «Кристалл». От одного перечисления у меня руки сами замахали, будто меня уже угощают.
Однако Генка быстро вернул меня с небес на землю. Он объяснил, что наша задача — гарантированно наловить рыбы для ухи. Только сетью, никаких удочек, потому что рыба должна быть непременно свежей. Вечером мы должны отправиться на промысел и добыть ведра полтора-два. Крупную отобрать и спрятать в погреб, а назавтра в обед эффектно подплыть к полянке сверху по течению, держа в руках удочки и ведро с уловом. Дескать, только-только поймали. И обязательно чтобы поверху подпрыгивали живые окуньки и ершики. Казан на пятнадцать литров уже доставили на берег под круглосуточную охрану. Ершей и окуньков должны натаскать Крок и Петька Обломов, которые тоже с утра уйдут на рыбалку и будут держать живую мелочь в специальной сетке прямо в речке. Во всем должна чувствоваться северная экзотика: палатку украсят оленьими и лосиными рогами, на пол беседки бросят медвежью шкуру, по краям расставят баночки с барсучьим жиром, медвежьей желчью, бобровой струей и настоем золотого корня. Четыре чучела глухарей приготовят в подарок, добавят черемуховые туески с кедровыми орешками и маленькие бочоночки с медом Петра Васильевича Чуркина — самым запашистым, с цветущего лопуха и осота.
Мама милая, почему я не сенатор? Люди едут в Сибирь жизнь народа улучшать, и им наша речка должна запомниться навсегда. Если бы они на Чукотку нагрянули, там бы им целые туши овцебыков дарили, икру нерпы ведрами, унтайки с бисерной надписью «Народ и партия власти едины». У нас тоже есть чем удивить: Вовка Овчаров держит молодого медведя, чуть больше года от роду, который танцует, кланяется и на одной ноге запросто стоит. Решено было привезти и его. Если сам Вовка не сможет по здоровью, мне доверят медведя крутить. За старания брат обещал заплатить каждому по десятке — такие деньги в Татьяновке на дороге не валяются. Надо было постараться, подтолкнуть Святослава Викторовича к рывку в Москву. Уж он-то нас не забудет. И телеграмму мою, поди, уже прочитал.
Душа моя плясала и пела. А почему бы и нет? Вон сколько красноярских депутатов за двадцать лет через Думу прошло — люди как люди, серенькие, но деньги-то под себя гребут исправно. Но тут же меня обожгла горькая правда: на завтра у меня ни копейки на хлеб. Слезы сами покатились по щекам. Черт с ними, с сенаторскими окладами и бюджетными раскладами, мне бы десятку заработать.
Рыбачили мы с Генкой, надо сказать, на совесть. Выложились полностью, поймали хорошо, утром рассортировали улов. Решили готовить тройную уху. Сначала в казан отправились щучьи головы, проварились как следует, потом я их выловил, переложил на сковороду и обжарил с чесноком на растительном масле. А в казан, в марлевом мешочке, опустили нечищеных ершей. Проварились — и всю эту рыбью шелуху обратно в речку, пусть мальки пробуют.
На берегу всем командовала Иришка — помощник Святослава Викторовича по работе с населением и по совместительству четвертая жена Васьки Шишкина. Стояла она в легком-легком голубом платьице до пят, которое насквозь просвечивалось, в белом-белом шарфике на белой-белой шее. Косы русые по плечам распущены, глаза голубые-голубые. Румянец свой, натуральный, только губки чуть-чуть подведены. Настоящая ягодка. Я старался не смотреть в ее сторону, но глаза сами искали эту женщину. Правда, ни гости, ни кто другой за плечико ее не прихватывали — всем было разъяснено, что это супруга Святослава Викторовича, трогать нельзя. С первой женой Маргаритой брат недавно расшаркался, а Иришка теперь по факту, хоть и временно, считалась его новой избранницей. Законного мужа ее, Ваську, на берег не позвали — дома с детьми сидел.
Когда я разжег костер, по всему берегу раздались вопли — это привезли медведя от Вовки Овчарова и высаживали из машины. Сам Вовка не приехал, температура у него поднялась. Поскольку я часто играл с этим зверем, фотографировал его и в лес на прогулку водил, медведя поручили мне — так решила Иришка. Звали хищника Черпаком. Несмотря на молодость, это был уже мощный зверь килограммов на сто двадцать. По команде он подходил к гостям, вставал на заднюю лапу и протягивал переднюю: дескать, дайте корочку хлебушка. Потом перекатывался на загривок, дрыгал ногами и ревел песню «Ох, дубинушка, ухнем». Московские гости в полном восторге кидали ему, как собачке, кусочки колбасы из лосятины, хлебушек с маслом и икрой. Мне тоже перепало — кинули пачку десяток, целую тысячу рублей. Я мигом сунул ее за пазуху. Хоть на хлеб теперь хватит.
Иришка подплыла сзади, похлопала меня по плечу как самого бойкого, но в то же время пустого и незаметного: старайся, мол, заплатим по высшим меркам. А потом как бы невзначай прижалась бедром к моему плечу. Я чуть сознание не потерял и носом плюхнулся в траву. Милая Ирина Сергеевна, как же я вас люблю. Всё это у нее выходило мимоходом, будто она меня и не замечает вовсе. Люди добрые, я ведь точно люблю ее, женился бы хоть сейчас, а она во мне только дурака видит. Не жизнь, а поганка. Взять бы нож и прямо в сердце — сначала ей, потом себе, если смогу. Тут же, принародно, чтобы люди заплакали и пожалели. Хотя какой из меня герой-любовник, если я без Иришки — ноль без палочки.
Но нет, не получится у меня отправить ее на тот свет. Детей жалко, девочки у нее красавицы. И поцеловать ее мне теперь сроду не удастся — нельзя, сломаю брату карьеру. Хотел было заорать на Иришку, а изо рта вылетело только жалкое «пи-пи-пи». Больше нельзя и звука подавать, не то и копейки из обещанных десяти тысяч не дадут.
Мне скомандовали уходить в лес вместе с Черпаком, потому что на лужайку уже вылетели шесть девок-веселушек и шесть татьяновских парней с ружьями. Они исполняли импровизацию на тему народной сказки «Жил был у бабушки серенький козлик». Только вместо музыки гремела ружейная канонада — специальная Иришкина аранжировка: «Бах, бах, бах — бах, бах — бах, бах!». Из леса полетели фейерверки. Мужики наши в сатиновых рубахах, крашенных в горошек, в черных шляпах с петушиными перьями трех цветов выглядели колоритно. Гости из Москвы повскакивали с мест, что есть силы хлопали в ладоши, орали, обнимали Святослава Викторовича. Каждый вытащил по пачке пятитысячных и кидал их мне как лучшему вожатому медведя. Вот только до подарков я дотянуться не мог — деньги передавали через официанток, и ни одна ко мне с ними так и не подошла. Душить их за это мало.
Особенно восторгался главный из сенаторов. Простите, люди добрые, за мою память — не расслышал я имени, то ли Абрек Ибрагимович, то ли Ибрагим Абрекович. Но фамилия у него чисто русская — Хватов. Тем временем все переключились на ансамбль. «Бабушка» была одета в платье с резинкой по верху, которое обтягивало тело так, что грудь оставалась почти наголе, а длина подола была на два пальца выше пупа. Внизу две ленточки под цвет тела. Козликов было пять, и все — козочки. Ножками дрыг-дрыг, дрыг-дрыг. У каждой по две ленточки на груди и на бедрах, тоже под цвет тела, вот и весь наряд. Представляете, как прыгнут — в воздухе сразу шесть пар голых ног. Ружья бахали, и опять к солнышку взлетали голые ляжки. У меня горло перехватило, а Абрек Ибрагимович, или Ибрагим Абрекович, подпрыгивал выше стола. Из ружей несся почти полонез Огинского: бах-бах, бах-бах, бах, бабах. Я всё ждал, когда же официантки отдадут мне подаренное, и попутно в голове крутилась мыслишка, что брат еще и премиальные выпишет, если Иришка наши деньги не прикарманит.
Всё шло ласково и мило, пока сценарий не сорвал этот чертов Черпак. Молодой еще, на жизнь смотрит только через свои интересы и желудок. Когда забабахали ружья и полетели фейерверки, медведь подумал, что на него началась загонная охота и он вот-вот пойдет на суп из медвежатины с соленой черемшой. Взревел, дурак, что есть мочи — бежать-то некуда, окружен. Ему бы со мной посоветоваться, вникнуть в суть приема высоких гостей. Скотина безмозглая. С другой стороны, ему же никто не сказал, что у татьяновских ребят патроны холостые и они ими только музыку народную выбивают. Прямо перед нами хохотала довольная Иришка, а Черпак с испугу так махнул лапой, что ее дорогущий шарфик и платьице еще дороже лоскутками запорхали по полянке. Иришка осталась в белом-белом лифчике и таких же плавочках. Но на теле ни царапины. А Черпак уже тащил меня на поводке к ближайшему охотнику. Я упал и волочился по земле, но что этому стодвадцатикилограммовому зверю мои сорок пять килограммов.
Сенатор тонкостей медвежьих не понимал. Абрек Ибрагимович или Ибрагим Абрекович думал, что всё идет по сценарию. В изнеможении от смеха он упал на стул и катал голову по столу. Брат мой что-то кричал ему в ухо, подпрыгивал, радовался за свое будущее. Абрек или Ибрагим достал из кармана две пачки пятитысячных, подошел к Иришке и подарил их ей с поцелуем в губы. Прямо в лифчик запихал и еще ладошкой прихлопнул, чтобы не потерялось. Она его руки к себе прижала и улыбается, как Господу. Друзья сенатора, с кем он бюджеты делит, тоже достали по миллиону и торжественно откланялись ими Иришке. И всё в обнимочку, с поцелуями. Но Абрек их потихоньку, настойчиво, даже со злостью, отодвигал в сторону — и Святослава Викторовича тоже. Мне в лоб хотел прицениться, когда я слишком близко к Иришке подошел. А сам Ирину Сергеевну за руку, отвел в сторонку, что-то шепчет и шепчет. Она ему тоже что-то рассказывает. Видно, важный разговор, лица серьезные. Вроде деньги делят.
Брат мой стоял чернее ночи. Не подойдешь же, не вырвешь Иришку, ведь всем говорили, что она его жена. Сбегать бы за Васькой, тут меньше километра, он бы своими ручищами этому Ибрагиму нос по личику погонял. Но всё равно диво — три миллиона за одну ее красоту. Мама милая. Ну почему я ей даже тысячу подарить не могу?
Один из наших ряженых с ружьем, увидев атаку медведя, развернулся и из двух стволов бабахнул Черпаку прямо в рыло холостыми. Молодой медведь упал на колени и бережно так стал водить мордой по земле. Я тут же потянул его на веревочке в лес. Он сам был рад спрятаться. Привязал я его к березине и побежал забирать у официанток свои два миллиона. Но не тут-то было. Воровки! Кудахтают, мол, подобрали деньги и бросили в мою сторону, а кто перехватил — не знают. Дескать, в вашей деревне одни воры живут, и ты сам на вора похож, поди, отсидел лет пятнадцать. Вот тебе на, я — вор! А у одной заметил между ног подозрительную выпуклость. Откуда, не мужик же? Стук туда кулаком — вот и деньги, в плавки спрятала. Профессиональная воровка. Она как завизжит и в палатку для переодевания, я за ней. Там ее вместе с Черпаком искали, но она как в воду канула. Лопнули мои заработанные денежки.
В этот самый миг я окончательно понял: бросила Иришка моего двоюродного брата и точно улетела специальным рейсом в Москву с сенатором Хватовым. Только с мужем и детьми успела расцеловаться. Помощницей у Святослава Викторовича ей уже точно не быть. Когда мы уже собирались домой, Абрекович или Ибрагимович поманил меня пальчиком, как щенка: тю-тю, тю-ю. И сообщил, что там, в сенате, Иришка будет возглавлять пресс-центр. А Ваську с девочками через месяц вызовет, как квартиру получит. Поэтому улетает она, дескать, на работу. Я только и смог выдавить: «Так быстро?». На что сенатор снисходительно пояснил: «Не забывайте, где она теперь работает. Это орган государственного управления. О России думает, туда подбирают идеальных людей и условия им создают соответствующие».
Я всё-таки промямлил вопрос о судьбе брата: «Святослава Викторовича возьмете в Москву?». Жалко брата, мы с ним одной крови, Статейновы. Сенатор ответил, что брата премируют тремя миллионами рублей за плодотворную инициативную работу в провинции и теперь он будет работать в краевом правительстве. Якобы он доложит о нем Самому, и в Москве о нем уже знают. Но об этом, предупредил он, даже мышь не должна знать.
На следующий день Святослав Викторович раздал всем помощникам по двадцать тысяч за усердие, а мне — целых тридцать! Лицо у него было заплаканное. Еще бы — второй Ирины Сергеевны в Татьяновке нет. А если эта и вернется, то уже никому не помощник. Кто поверит изменнице? Мы с братом так и не сказали друг другу ни слова. Такое горе, такое горе. О чем еще думать?
Оказывается, у нас в стране теперь не голова главное в работе, а ноги. Особенно депутаты на эти ноги смотрят. Разжирели на бюджете. Грех-то какой. Вон Иришка куда вознеслась — оттолкнула моего брата на ходу, сама за Москву уцепилась. У нее хватит ума в столице удержаться. Почему нет? Я два дня слезами исходил. Так ее люблю, а ключики к сердцу Иришки так и не подобрал. Да и как подойти? Денег нет, чем семью содержать? А тут ей сразу подвалило за день три миллиона заработать, и в Москве пресс-центр возглавлять будет. Там тоже зарплата — мы всем Рыбинским районом за год такую не наломаем. Не жизнь у меня, все шестьдесят лет — нескладуха. Так и останусь холостым. Но Иришка не причем, она мне ничего не обещала и в верности, как брату, не клялась. Она и Ибрагима этого при случае продаст. Это же надо — от Васьки Шишкина, плотника, прямо в Москву. Точнее, как всякая порядочная жена, с Васькой вместе. И с такими людьми рядом. Может, ей поручат иностранные делегации принимать, с первыми лицами страны рядом стоять будет. Мама милая!
Утром пришел Генка Кутин, опять с медом. Злой, раскудлаченный, видно, ночь не спал. Дурой Иришку обзывает. Мы не чай пили — нервы рвали. Генка гнет свое: всё равно она вернется вместе с Васькой, продадут московскую квартиру и обратно сюда, кому они там нужны. За такие обидные слова убить его мало, но я сдержался. Так молча и пили чай, глядели в окошечко. Свинья привычно почивала в луже. Судя по брюху, не сегодня-завтра у нее должны быть поросятки. Свинья жила привычной жизнью и никуда из Татьяновки бежать не собиралась, тем более в сенат. Баба Прыся ее кормила и стелила чистой соломки в стайке. Племенник вечно рядом. А детки ее многочисленные — счастье женское, вечное, сердце матери молодящее и душу от грехов очищающее.
Не достоин Генка Иришку обсуждать. Взять бы кружку с чаем да по физиономии ему, поучить такту и этике. Слезы думать не дают, а уж тем более бить соседа. Но я ему всё равно когда-нибудь врежу. Милая Ирина Сергеевна, как я вас любил и люблю!
Кстати, когда я размышлял о том, сколько же на самом деле нужно пространства для счастья — будь то деревенский дом или московская квартира, — мне вспомнилась одна интересная история. Сколько квадратных метров действительно необходимо для полноценной жизни — вопрос, на который каждый отвечает по-своему, но уж точно не в метрах дело, когда душа рвется к недосягаемому.